Я сейчас тут→ » » Олдос Хаксли «Двери восприятия»

Эзотерика Олдос Хаксли «Двери восприятия»

 Олдос Хаксли «Двери восприятия» В 1886 году немецкий фармаколог Людвиг Левин опубликовал первое систематическое исследование кактуса, которому впоследствии было дано его имя, Anhalonium Lewinii для науки оказался новинкой. Для первобытных же верований и индейцев Мексики и юго-востока Америки он с незапамятных времен являлся другом. По словам одного из испанцев, первыми посетивших Новый Свет, "там едят корень, который называется пейотлем, и который там почитают как божество".

Почему его почитали как божество стало ясно, когда такие известные психологи, как Иенш, Хэвлок Эллис и Виер Митчелл, начали эксперименты с мескалином - активной составляющей пейотля. По правде говоря, они остановились, не далеко уйдя от идолопоклонства, Но все они сошлись во мнении, что мескалин занимает место среди самых уникальных наркотиков. Назначаемый в соответствующих дозах, он наиболее глубоко изменяет свойства сознания, но однако менее токсичен, чем любое вещество из справочника фармаколога.

Изучение мескалина спорадически продолжалось и после работ Левина и Хэвлока Эллиса. Химики не просто выделили этот алкалоид: они научились его синтезировать, так что его запасы более не зависели от незначительного и непостоянного урожая этого растущего в пустыне кактуса. Психиатры сами принимали определенные дозы мескалина в надежде приблизиться к непосредственному пониманию ментальных. процессов у своих пациентов. Несмотря на то, что работа производилась с небольшим числом объектов наблюдения и в узких событийных рамках, психологии все же пронаблюдали и классифицировали наиболее потрясающие эффекты, производимые этим наркотиком. Неврологи и физиологи раскрыли некоторые механизмы его воздействия на центральную нервную систему, И, по крайней мере, один философ-профессионал принял мескалин и для того, чтобы пролить свет на такие древние и еще неразгаданные загадки, как место разума в природе и взаимоотношения между мозгом и сознанием,

Эти вопросы оставались тайной до тех пор, пока - два или три года назад - не был зафиксирован один весьма существенный факт.

В действительности, этот факт являлся очевидным для всех в течение нескольких десятилетий. Но так получилось, что его никто не замечал до тех пор, пока один молодой английский психиатр, ныне работающий в Канаде, не был поражен близким сходством в химических формулах мескалина и адреналина, Дальнейшие исследования открыли, что лизергиновая кислота - крайне сильный галлюциноген, получаемый из спорыньи,- биохимически им родственна. Затем было обнаружено, что адренохром, являющийся продуктом разложения адреналина, может вызывать симптомы, наблюдаемые при интоксикации мескалином. Но, вероятно, адренохром спонтанно появляется в человеческом теле. Другими словами, каждый из нас способен производить химическое соединение, незначительные дозы которого вызывают, как известно, глубокие изменения в сознании. Некоторые из этих изменений сходны с теми, которые происходят при наиболее распространенной чуме двадцатого века - шизофрении. Неужели душевный хаос обусловлен хаосом химическим, И обусловлен ли химический хаос, в свою очередь, психологическим недомоганием, поражающим надпочечник. Утверждать это было бы опрометчиво и преждевременно. Самое большее, что мы можем сказать,- это то, что первичное рассмотрение данного случая было проведено. Между тем, идет систематический поиск, ищейки - биохимики, психиатры и психологи - взяли след.

Благодаря ряду крайне благоприятных - для меня обстоятельств я весной 1953 года обнаружил, что пересек этот след. Одна из ищеек прибыла по делам в Калифорнию. Несмотря на семидесятилетнюю историю изучения мескалина, находящийся в распоряжении исследователей психологический материал оставался по-прежнему до абсурдного скудным, и этот ученый очень хотел его дополнить. Я по собственному желанию - на самом деле, весьма сильному - стал его подопытным кроликом. В итоге случилось так, что одним ясным майским утром я проглотил четыре десятых грамма мескалина, растворенного в полстакане воды, и сел в ожидании результатов.

Мы жили вместе, действовали друг на друга и взаимодействовали, но всегда и при любых обстоятельствах существовали каждый сам по себе. Христианские мученики выходят на арену рука об руку - распинают же их поодиночке. Обнявшись, влюбленные отчаянно пытаются слить свои изолированные восторги в нечто единое, превосходящее "я", - тщетно. По своей собственной природе каждый воплощенный дух обречен страдать и радоваться в одиночестве. Ощущения, чувства, прозрения и мечты, - все они крайне личны и, кроме как посредством символов и через вторые руки, непередаваемы. Мы можем собирать информацию о переживаниях, но только не сами переживания. Начиная семьей и кончая нацией, любая группа людей есть сообщество островных вселенных.

Большинство островных вселенных достаточно похожи друг на друга, что допускает выводимое путем умозаключений понимание, даже взаимное душевное проникновение или "вчувствование". Таким образом, вспоминая о собственных утратах и унижениях, мы можем соболезновать другим при аналогичных обстоятельствах, можем ставить себя (конечно же, всегда немного в "пиквикском смысле") на место других. Но в некоторых случаях общение между вселенными остается весьма несовершенным или его даже вообще не существует. Разум есть некое место в пространстве, и места, населяемые душевнобольными и исключительно одаренными людьми, настолько отличаются от мест, где живут обыкновенные люди, что почти не существует общей почвы воспоминаний, служащей основанием для понимания или товарищеского чувства. Слова произносятся, но не просвещают. Предметы и события, к которым сносятся символы, принадлежат к взаимно недоступным областям восприятия.

Видеть самих себя такими, какими видят нас другие, - самый благотворный дар. Едва ли менее важна способность видеть других так, как они видят сами себя. Но что, если эти "другие" принадлежат к разным видам и населяют в корне чуждую вселенную? Например, как психически здоровый человек может узнать, что в действительности значит быть сумасшедшим? Или, будучи не рожденными визионерами, медиумами или музыкальными гениями, как нам посетить миры, являющиеся родиной для Блейка, Сведенборга и Иоганна Себастьяна Баха? И как может человек, находящийся на границах эктоморфии и церебротонии, поставить себя на место человека, находящегося на границах эндоморфии и висцеротонии, или, за исключением весьма узких областей, разделять чувства того, кто стоит на границах мезоморфии и соматотонии?

Для типичного бихевиориста подобные вопросы, как я полагаю, бессмысленны. Но для тех, кто теоретически верит в то, что на практике, по их мнению, истинно,- а именно, что у переживания есть не только внешняя, но и внутренняя сторона,- поставленные проблемы являются реальными проблемами: все они очень важны для бытия человека, некоторые совершенно неразрешимы, а некоторые разрешимы только при исключительных обстоятельствах и с помощью методов, доступных далеко не каждому. Таким образом, кажется вполне определенным, что я никогда не узнаю, что значит быть сэром Джоном Фальстафом или Джо Луисом, С другой стороны, мне всегда казалось возможным то, что с помощью гипноза или самогипноза, посредством систематического медитирования, или принимая соответствующий наркотик, я смогу настолько изменить обыденную форму сознания, что стану способен узнать изнутри, о чем говорят визионеры, медиумы и даже мистики.

Прочитанное мной о мескалинных переживаниях наперед убедило меня в том, что этот наркотик впустит меня, по крайней мере, на несколько часов, в своего рода внутренний мир, описанный Блейком и А. Е. Но ожидаемого не произошло. Я представлял, что буду лежать с закрытыми глазами, рассматривая видения с многоцветной объемной геометрией, с вдохновенной архитектурой, и сказочно прекрасной, изобилующей драгоценными каменьями, с пейзажами, заполненными героическими личностями, с символическими драмами, все время балансирующими на грани предельного откровения. Однако произошло то, что я не принял во внимание идиосинкразии склада своего ума, своего темперамента, образования и привычек.

Я обладаю и, насколько помню, всегда обладал скудным мысленным видением. Слова, даже многозначительные слова поэтов, не вызывали у меня в голове никаких картин. Никакие гипнагогические видения не посещали меня на пороге сна. Когда я что-то воскрешаю в памяти, воспоминания не представляются мне в форме отчетливо зримых событий или предметов. Но усилием воли я могу вызвать не очень отчетливый образ случившегося вчера днем; того, как выглядело Лунгарно до разрушения мостов; Бейсвотерской дороги, когда единственные омнибусы были зелеными и крошечными, а тащили их старые клячи со скоростью три с половиной мили в час. Но в подобных образах мало реального, и у них абсолютно нет собственной автономной жизни. Они имеют к реальным, воспринимаемым предметам такое же отношение, какое имели к людям из плоти и крови призраки Гомера, посещавшие их в стране теней, Только если у меня высокая температура, мои мысленные образы живут независимой жизнью, Тем, у кого сильна способность к мысленному видению, мой внутренний мир должен показаться на удивление серым, ограниченным и малоинтересным. Это был мир - скудный, но мой,- который я ожидал увидеть преображенным в нечто, совершенно на себя непохожее.

Перемена, на самом деле имевшая место в этом мире, ни в коем смысле не являлась революционной. Через полчаса после приема наркотика мне стало известно о медленной пляске золотистых огоньков. Чуть позднее появились великолепные красные поверхности, расширяющиеся и разрастающиеся из точек сосредоточения энергии, вибрировавшей непрерывно меняющейся сложной жизнью. В другой раз, после того, как я закрыл глаза, мне открылся комплекс серых структур, внутри которых непрерывно возникали бледно-голубые сферы, ощущаемые как очень твердые, а возникнув, они бесшумно скользили вверх и терялись из виду. Но ни разу не было лиц и тел людей или животных. Я не видел ни пейзажей, ни громадных пространств, ни волшебного роста и метаморфоз зданий,- ничего, хоть отдаленно напоминающего драму или притчу. Иной мир, в который меня впустил мескалин, не являлся миром видений: он существовал вне меня, в том, что я мог видеть с открытыми глазами. Великая перемена произошла в области объективных фактов. Произошедшее с моей субъективной вселенной было относительно неважным.

Я принял микстуру в одиннадцать. Через полтора часа я сидел у себя в кабинете, пристально глядя на небольшую стеклянную вазу. В вазе стояло всего три цветка-лолностью распустившаяся роза "Португальская красавица", розовая, как раковина, с едва заметным более горячим, пламенным оттенком у основания каждого лепестка; красно-кремовая гвоздика и, бледно-фиолетовый на конце переломленного стебля, смелый, геральдический цветок ириса. Случайный и условный, этот букет нарушал любые правила традиционно хорошего вкуса. Тем утром за завтраком я поразился яркому диссонансу его цветов. Но суть была уже не в этом. Теперь я смотрел вовсе не на необычную аранжировку цветов. Я видел то, что видел Адам в день своего сотворения, - миг за мигом чудо обнаженного бытия.

- Букет нравится? - спросил кто-то. (Во время данной части эксперимента все разговоры записывались на диктофон, что затем дало возможность освежить воспоминания о сказанном тогда.)
- Не нравится и не не нравится,- ответил я,- Он просто есть.

"Istigkeit" - не это ли слово так любил использовать Мейстер Экхарт? "Есть-ность". Бытие платоновской философии, но за исключением того, что Платон, по-видимому, совершил громадную, нелепую ошибку, отделив Бытие от становления и отождествив его с математической абстракцией - Идеей. Он, бедняга, никогда не видел букета цветов, сияющего собственным внутренним светом и лишь трепещущего под давлением значимости, которой они насыщены; никогда не воспринимал того, что- столь напряженно обозначаемое розой, ирисом и гвоздикой-не больше и не меньше, как суть мимолетность, которая однако является вечной жизнью, непрерывное умирание, которое в то же время есть чистое Бытие, кучка крохотных, но уникальных частиц, в которых, благодаря некоему невыразимому, но однако самоочевидному парадоксу, виден божественный источник любого существования.

Я продолжал смотреть на цветы, и в их ярком свете я, казалось, обнаруживал качественный эквивалент дыхания - но дыхания без возврата к исходной точке, без периодических приливов и отливов, но лишь непрерывный ток от красоты к еще более возвышенной красоте, от глубокого к еще более глубокому смыслу. На ум пришли такие слова, как Благодать и Преображение, и это, конечно, то, что они, наряду с другими вещами, символизируют. Мой взгляд путешествовал от розы к гвоздике, а от этого перистого каления к гладким завиткам чувственного аметиста, которые представлял собой ирис. Блаженное Видение, Сат Чит Ананда, Бытие-Знание-Блаженство - впервые я понял, не на вербальном уровне, не благодаря зачаточным намекам и на расстоянии, но точно и в совершенстве, к чему относятся эти удивительные слоги. А потом я вспомнил пассаж, который прочитал в одном эссе Судзуки. "Что такое Дхармакая Будды?" (Дхармакая Будды-иначе говоря "Разум", "Таковость", "Пустота", "Божество",) Вопрос был задан в дзэнском Монастыре ревностным, но зашедшим в тупик послушником. И с проворной неуместностью одного из братьев Маркс (знаменитые комические артисты. Прим. ред.). Учитель ответил: "Садовая ограда". "А человек, осознающий эту истину,- с сомнением произнес послушник,- могу ли я спросить, кто он такой?" Граучо ударил его что было сил палкой по плечу и ответил: "Златогривый лев".

Когда я читал эту историю, она была лишь смутно многозначительной бессмыслицей. Теперь все стало ясно, как: божий день, очевидно, как Евклид. Конечно же, Дхармакая Будды-садовая ограда. В то же самое время, но не менее явно, это были цветы, это было что угодно, на что я-или, скорее, блаженное "Не-я", на мгновение освобожденное из моих удушающих объятий,- захотел посмотреть. Например, книги, рядами стоявшие вдоль стен моего кабинета. Когда я посмотрел на них, они, как и цветы, светились яркими цветами, глубокой ^значимостью. Красные книги, словно рубины; изумрудные книги, книги с переплетами из белого нефрита, книги из агата, аквамарина, желтого топаза; книги из ляпис-лазури, цвет которых был столь насыщенным, столь наполненным внутренним смыслом, что они, казалось, вот-вот покинут полки, чтобы более настойчиво обратить на себя мое внимание.

- Как насчет пространственных соотношений? - спросил исследователь, пока я рассматривал книги.

Трудно было ответить. По правде говоря, перспектива выглядела довольно странно, и стены комнаты, видимо, больше не сходились под прямыми углами. Но эти факты, в действительности, не были важны. Действительно важные факты заключались в том, что пространственные соотношения перестали играть сколь-нибудь большую роль и что мой разум воспринимал мир с точки зрения не пространственных, а каких-то иных категорий. Обычно глаз занимается такими вопросами, как "Где?", "Насколько далеко?", "Как расположено по отношению к чему-то?" При мескалинном переживании подразумеваемые вопросы, на которые отвечает глаз, несколько иного порядка. Место и расстояние не очень сильно интересуют. Разум теперь воспринимает окружающее с точки зрения насыщенности существования, глубины значимости, соотношений внутри узора. Я видел книги, но меня вообще не волновало их положение в пространстве, Произвело же впечатление на мой разум, и заметил я тот факт, что все они светятся ярким светом и что у одних сияние более выразительное, чем у других. В таком контексте местоположение и три измерения к сути не относились. Конечно Же, это не значит, что категория пространства была упразднена. Когда я встал и прошелся по комнате, я смог сделать это совершенно нормально, Не путаясь в местонахождении предметов. Пространство по-прежнему существовало, но оно потеряло свою господствующую роль. Разум в первую очередь интересовался не масштабом и положением, но бытием и смыслом.

И наряду с безразличием к пространству наблюдалось даже еще более полное безразличие ко времени.
- Кажется, что его уйма,- вот все, что я ответил, когда исследователь попросил меня сказать, как я ощущаю время,

Уйма времени, но сколько точно, к делу совершенно не относилось. Конечно, я мог посмотреть на наручные часы, но мои часы, как я знал, находились в иной вселенной. В действительности я переживал неопределенную длительность или, наоборот, непрерывное настоящее, созданное из постоянно изменяющегося апокалипсиса.

С книг исследователь перевел мое внимание на мебель, В центре комнаты стоял небольшой стол с пишущей машинкой, За ним, с моей точки зрения, находились плетеный стул и конторка. Эти три предмета образовывали сложный узор из горизонталей, вертикалей и диагоналей - узор тем более интересный, что он не истолковывался в понятиях пространственных соотношений. Стол, стул и конторка объединялись в композицию, чем-то напоминавшую работы Брака или Хуана Гриса,- натюрморт, узнаваемый в его связи с объективным миром, но выполненный без глубины, без какого-либо стремления к фотографическому реализму, Я смотрел на свою мебель не как утилитарист, который на стульях сидит, а за столами и конторками пишет, не как фотограф или ученый-регистратор, но как чистый эстет, которого интересуют только формы и их соотношения в поле зрения или в пространстве картины. Но пока я смотрел на мебель, эта чисто эстетская, кубистическая точка зрения давала место тому, что я могу описать лишь как священное видение реальности, Я вернулся туда, где находился, когда рассматривал цветы,- в мир, где все сияет Внутренним Светом и бесконечно в своей значимости. Например, ножки стула - как чудесна их цилиндричность, как сверхъестественна гладкость полировки! Я провел несколько минут,- или прошло несколько веков? - не просто созерцая эти бамбуковые ножки, но, в действительности, будучи ими, или, скорее, будучи самим собой в них, или, еще точнее (ибо "я" не участвовало в этом, как в некотором смысле и "они"), будучи своим "Не-я" в "Не-я", являвшемся стулом.

Размышляя о своем переживании, я нахожу, что согласен со знаменитым кембриджским философом доктором Броудом в том, что "мы должны рассмотреть намного более серьезно, чем делалось прежде, теорию, которую выдвинул Бергсон в связи с изучением воспоминаний и чувственного восприятия. Предположение состоит в том, что функция мозга, нервной системы и органов чувств главным образом очистительная, а не производительная. Каждый человек в каждое мгновение способен вспомнить все, когда-либо происшедшее с ним, и воспринять все, происходящее повсюду во вселенной. Функция мозга и нервной системы состоит в защите нас от переполнения и потрясения этой массой, в основном, бесполезного и ненужного знания: не допускать большую часть того, что мы иначе воспринимали бы и вспоминали в любой момент, а оставлять только ту, очень небольшую, специальную выборку, которая, вероятно, будет практически полезной". Согласно подобной теории, каждый из нас в потенции является Всемирным Разумом. Но поскольку мы суть животные, наше дело-любой ценой выжить. Чтобы сделать возможным биологическое выживание, Мировой Разум приходится пропускать через редукционный клапан мозга и нервной системы.

На выходе же имеет место жалкая струйка своего рода сознания, которая помогает нам выжить на поверхности этой конкретной планеты. Для формулирования и выражения содержимого этого редуцированного знания человек изобрел и бесконечно усовершенствовал те символические системы и не высказанные прямо философии, которые мы называем языками. Каждый индивидуум одновременно является иждивенцем и жертвой лингвистической традиции, в которой родился - иждивенцем, поскольку язык дает ему допуск к собранию записей о переживаниях и опыте других людей, а жертвой, поскольку язык укрепляет его веру в то, что редуцированное знание является единственным знанием, и сбивает с толку его чувство реальности, так что он чересчур склонен принимать понятия за данность, а слова - за действительные вещи. То, что на языке религии называется "сим миром", есть вселенная редуцированного знания, выраженного и, так сказать, пораженного языком. Различные "иные миры", с которыми человеческие существа по ошибке вступают в соприкосновение, являются многочисленными элементами в совокупности знания, принадлежащего Всемирному Разуму, Большинство людей большую часть времени знают только то, что проходит через редукционный клапан и освящено в качестве поистине реального родным языком. Однако некоторые люди, по-видимому, рождаются со своего рода байпасом, обходящим редукционный клапан, Другими же, временные байпасы могут приобретаться или спонтанно, или в результате обдуманных "духовных упражнений", или посредством гипноза, или с помощью наркотиков. Через эти постоянные или временные байпасы на самом деле течет не восприятие "всего, происходящего повсюду во вселенной" (ибо байпас не упраздняет редукционный клапан, по-прежнему исключающий совокупное содержание Всемирного Разума), но нечто большее, и, кроме того, нечто совсем другое, чем осторожно отобранный утилитарный материал, который наш суженный индивидуальный разум считает полной или, по крайней мере, достаточной картиной реальности.

Мозг снабжен большим количеством ферментных систем, служащих для координации его работы. Некоторые из этих ферментов регулируют подачу к клеткам головного мозга глюкозы. Мескалин сдерживает производство этих ферментов и, таким образом, снижает количество глюкозы, поступающее к органу, которому постоянно необходим сахар. Что происходит, когда мескалин уменьшает нормальный сахарный рацион? Было проведено слишком мало наблюдений, чтобы дать исчерпывающий ответ. Но происходящее с большинством из тех немногих, кто принимал мескалин под наблюдением, можно подытожить следующим образом.

1. Способность вспоминать и "думать правильно" снижается не намного, если вообще снижается, (Прослушивая записи своих разговоров, которые я вел, находясь под воздействием наркотика, я не мог обнаружить, что был тогда глупее, чем обычно.)
2. Зрительные впечатления значительно усиливаются, и глаз вновь обретает детскую невинность восприятия, когда ощущение не автоматически и напрямую подчинено понятию. Интерес к пространству уменьшается, а интерес ко времени падает практически до нуля.
3. Хотя интеллект остается неповрежденным, а восприятие колоссально улучшается, воля переживает глубокую перемену к худшему. Принявший мескалин, в частности, не видит причины чем-либо заниматься и находит большинство дел, ради которых он обычно готов действовать и страдать, глубоко неинтересными, Они не могут его побеспокоить по той простой причине, что он думает о вещах получше.
4. Эти "вещи получше" могут переживаться (как их переживал я) "вовне", "внутри" или в обоих мирах, внутреннем и внешнем, одновременно или последовательно. То, что они лучше, кажется всем, принимавшим мескалин, у кого здоровы печень и мозг,

Такое воздействие мескалина является воздействием, которого можно было ожидать после принятия сильного наркотика, нарушающего эффективность церебрального редукционного клапана. Когда в мозгу кончается сахар, недокормленное эго ослабевает, его не беспокоит выполнение необходимой работы, и оно теряет всякий интерес к тем пространственным и временным соотношениям, которые значат так много для организма, склонного преуспевать в этом мире. Когда Всемирный Разум просачивается мимо уже далеко не герметичного клапана, начинают происходить всевозможные биологически бесполезные вещи. В некоторых случаях это может быть экстрасенсорное восприятие. Другие люди обнаруживают мир фантастической красоты. Для других, опять-таки, открывается великолепие, бесконечная ценность и глубокий смысл обнаженного бытия данного, неконцептуализированного события. На последней стадии безъэговости появляется "смутное знание", что Все во всем- что, на самом деле, Все есть каждое. Как я понимаю, лишь на таком уровне может конечный разум приблизиться когда-либо к "восприятию всего происходящего повсюду во вселенной".

Насколько значимо, в таком контексте, громадное повышение под воздействием мескалина восприятия цвета! Для некоторых животных биологически очень важно быть способными различать определенные оттенки. Но за границами своего утилитарного спектра большинство существ - полнейшие дальтоники. Например, пчелы проводят большую часть времени, "лишая невинности неопытных весенних девственниц", но, как показал фон Фриш, они распознают очень мало цветов. Высокоразвитое цветовое ощущение у человека является биологической роскошью - бесценной для него как интеллектуального и духовного существа, но не особо необходимой для выживания в качестве животного, Рассматривая прилагательные, которые Гомер вкладывает в уста героев Троянской войны, видно, что те едва ли превосходили пчел в способности различать цвета. По крайней мере, в этом отношении прогресс человечества изумителен.

Мескалин доводит все цвета до высочайшей силы и делает воспринимающего способным различать несметное множество тончайших оттенков, которых обычно он не в состоянии различать.

По-видимому, для Всемирного Разума так называемые вторичные характеристики вещей являются первичными. В отличие от Локка, воспринимающий, очевидно, чувствует, что цвета более важны и заслуживают большего внимания, нежели массы, местоположения и измерения. Как и находившиеся под воздействием мескалина, многие мистики воспринимают сверхъестественно сверкающие цвета не только духовным оком, но даже и в объективном, окружающем их мире. Сходные сообщения сделаны медиумами и сензитивами. Существуют некоторые медиумы, для которых мимолетное откровение человека, принявшего мескалин, является, причем в течение долгих промежутков времени, вопросом ежедневного и ежечасного опыта.

От этого длинного, но необходимого экскурса в царство теории мы можем теперь вернуться к удивительным фактам - к четырем бамбуковым ножкам стула посреди комнаты. Как и нарциссы Вордсворта, они привнесли редкое богатство - бесценный дар нового, непосредственного прозрения в самое Природу Вещей вместе с более скромным сокровищем понимания-особенно в сфере изящных искусств,

Роза есть роза есть роза*. Но ножки этого стула были архангелом Михаилом и всеми ангелами, Спустя четыре или пять часов после данного события, когда эффект церебральной сахарной недостаточности смягчился, меня повезли на небольшую прогулку по городу, которая включала в себя (это было ближе к заходу солнца) посещение одного заведения, которое скромно именовало себя "Самой большой в мире аптекой". В заднем помещении "Самой большой в мире аптеки" наряду с игрушками, поздравительными открытками и комиксами, стояли в ряд, к моему большому удивлению, книги по искусству. Я взял первый попавшийся под руку том. Книга была посвящена Ван Гогу, и открывала ее картина "Стул" - этот поразительный портрет "вещи в себе", которую безумный художник увидел со своего рода благоговейным ужасом и попытался передать на полотне. Но это была задача, которая даже гению оказалась не под силу. Стул, который увидел Ван Гог, очевидно, по существу был тем же самым, что и стул, увиденный мной. Но, хотя и несравнимо более реальный, чем стул при обыденном восприятии, стул на картине оставался не более, чем необычайно выразительным символом факта. Факт проявлял Таковость, это была лишь эмблема. Подобные символы являются источниками подлинного знания о Природе Вещей, и такое подлинное знание может служить для подготовки разума, который воспринимает его ради непосредственных прозрений, на свой страх и риск. Но это и все, Какими бы выразительными ни были символы, они никогда не станут вещами, которые они обозначают.

В данном контексте было бы интересно провести исследование произведений искусства, доступного великим знатокам Таковости. На какую живопись взирал Экхарт? Какие скульптуры и картины сыграли роль в религиозном опыте Сан-Хуана де Ла Круса, Хакуина, Хуй-Нэна и Вильяма Лоу? На эти вопросы ответить я не способен. Но я сильно подозреваю, что большинство великих знатоков Таковости уделяли искусству очень мало внимания - одни вовсе отказывались иметь с ним что-либо общее, другие удовлетворялись тем, что взгляд критика посчитал бы второсортными, или даже десятисортными, произведениями. (Для человека, чей преображенный и преобразующий разум может видеть Все в любом этом, первосортность или десятисортность даже религиозной живописи будет являться вопросом самого что ни на есть высокомерного безразличия.) Полагаю, что искусство - только для начинающих или же для решительных, но зашедших в тупик людей, которые настроили свой разум так, что удовлетворяются эрзацем Таковости, символами, а не тем, что они означают, изысканно составленным рецептом вместо настоящего обеда.

Я вернул Ван Гога на место и взял соседний том. Это был альбом Боттичелли, Я начал его листать. Картина "Рождение Венеры" - никогда не была моей любимой. "Венера и Марс", чью прелесть столь страстно поносил бедный Рескин во время кульминации своей надолго затянувшейся сексуальной трагедии. Изумительно богатая и сложная "Клевета". А потом несколько менее знакомая и не очень хорошая картина - "Юдифь". Мое внимание оказалось прикованным к ней, и я зачарованно смотрел не на бледную героиню-неврастеничку или ее слугу, не на лохматую голову жертвы или весенний пейзаж на заднем плане, но на складки у нее на лифе и на длинные, развеваемые ветром юбки.

Это было нечто, замеченное мной прежде - увиденное в то самое утро помимо цветов и мебели, когда я случайно опустил голову и продолжил по собственному выбору страстно всматриваться в свои скрещенные ноги. Эти складки на брюках - что за сложнейший лабиринт бесконечной значимости! А фактура серой фланели - какая богатая, какая глубокая и изумительно роскошная! И вот все это вновь-на картине Боттичелли.

Цивилизованные человеческие существа носят одежду, поэтому не может быть ни портретной живописи, ни какого-либо мифологического или исторического повествования без изображения складок ткани. Но простое портновское ремесло, хотя его и можно считать первоисточником, никогда не в силах объяснить буйный расцвет тканей в качестве главной темы всех пластических искусств. Очевидно, что художники всегда любили ткани ради них самих - или, точнее, ради себя самих. Рисуя или высекая ткань, вы рисуете или высекаете формы, которые для любых практических целей нерепрезентативны - своего рода безусловные формы, работая с которыми художники даже самого натуралистического толка любили дать себе волю. В типичной мадонне или апостоле чисто человеческий, полностью репрезентативный элемент составляет около десяти процентов от целого. Все остальное состоит из множества разноцветных вариаций на неисчерпаемую тему смятых шерсти или полотна. И эти непрезентативные девять десятых мадонны или апостола могут быть такими же важными качественно, какими они являются количественно.

Очень часто они задают тональность всего произведения искусства, в которой исполняется тема, они выражают настроение, темперамент и жизненную установку художника. Стоическая безмятежность открывается в гладких поверхностях и широких, неискривленных складках тканей у Пьеро. Разрывающийся между фактом и желанием, между цинизмом и идеализмом, Бернини смягчает все, кроме карикатурного правдоподобия лиц, с помощью огромных портновских абстракций, являющихся воплощением в камне и бронзе вечных риторических общих мест - героизм, святость, возвышенность, к которой постоянно стремится человечество, но по большей части тщетно, А вот подспудно тревожные юбки и мантии Эль-Греко. Вот резкие, скрученные, напоминающие языки пламени, складки, в которые облачает фигуры Козимо Тура: во-первых, традиционная духовность распадается на невыразимое физиологическое томление, а, во-вторых, здесь корчится мучительное чувство неотъемлемой чуждости и враждебности мира. Или посмотрите на Ватто; его мужчины и женщины играют на лютнях, готовятся к балам и арлекинадам, отправляются с бархатистых лужаек и из-под величавых деревьев в Киферы мечты каждого влюбленного; их неимоверная меланхолия и обнаженная, терзающая его чувственность художника находят выражение не в зафиксированных поступках, не в жестах и лицах, а в рельефе и фактуре юбок из тафты и атласных пелеринах и камзолах. Здесь нет ни одного вершка гладкой поверхности, ни одного мгновения покоя и уверенности, но лишь шелковое неистовство бесчисленных крошечных складок и морщинок с непрестанной модуляцией - внутренняя неопределенность, передаваемая абсолютно твердой рукой мастера,- одного тона в другой, одного нечеткого оттенка в другой, В жизни - человек предполагает, а Бог располагает.

В пластических искусствах же предположение делается темой произведения, а располагает в конечном счете темперамент художника, а непосредственно (по крайней мере, в портретах, исторических и жанровых работах) - высеченная или написанная ткань. Эти двое могут распорядиться так, что галантное празднество доведет до слез, распятие будет почти жизнерадостно безмятежным, стигматизация станет невыносимо сексуальной, изображение чуда женской безмозглости (я думаю сейчас о несравненной мадам Муатесье Энгра) выразит строгую, самую что ни на есть бескомпромиссную интеллектуальность.

Но это еще не все. Ткань, как я теперь обнаружил, есть нечто большее, чем средство введения нерепрезентативных форм в натуралистическую живопись и скульптуру. То, что остальные видят только под воздействием мескалина, художник, по природе своей, с рождения видит постоянно. Его восприятие не ограничено тем, что полезно биологически или социально. Капля знания, принадлежащего Всемирному Разуму, просачивается мимо редукционного клапана мозга и эго художника в его сознание. Это знание о внутренней значимости всего сущего. Для художника, как и для принявшего мескалин, ткани - живые иероглифы, которые неким своеобразным, выразительным способом символизируют непостижимое чудо чистого бытия. Даже более, чем стул, хотя, вероятно, менее, чем те абсолютно сверхъестественные цветы в вазе и складки на серых фланелевых брюках, они наполнены "есть-ностью". Чему они обязаны своим привилегированным положением, я сказать не берусь. Вероятно, так происходит потому, что формы складок на ткани столь странны и драматичны, что приковывают к себе взгляд, и таким способом направляют внимание на изумительный факт абсолютного бытия, Кто знает? Важно же то, что чем меньше поводов для переживания, тем сильнее само переживание. Сосредоточенно рассматривая юбки Юдифи в "Самой большой в мире аптеке", я понял, что Боттичелли - и не один Боттичелли, а и многие другие-взирал на ткань тем же самым преображенным и преображающим взглядом, каким являлся мой взгляд в то утро. Они видели Istigkeit, Всеобщность и Бесконечность складок одежды и делали все от себя зависящее, чтобы передать это с помощью красок или камня. Разумеется, неизбежно без всякого успеха. Ибо великолепие и чудо чистого бытия принадлежит иному порядку, который даже высочайшее искусство не в силах выразить. Но по юбкам Юдифи я отчетливо видел, что, будь я гениальным живописцем, я смог бы написать свои серые фланелевые брюки. Знает Бог, в этом нет ничего особенного по сравнению с реальностью, но этого достаточно для того, чтобы восхищать поколение за поколением зрителей, этого достаточно, чтобы заставить их понять по крайней мере чуточку подлинной значимости того, что, по своему жалкому скудоумию, мы называем "просто вещами" и пренебрегаем ими в пользу телевидения.

- Вот как следует видеть,- повторял я, пока смотрел на свои брюки или бросал взгляд на расцвеченные


Категория: Эзотерика