Я сейчас тут→ » » Новая книга «Прикосновение. Необычный духовный опыт»

Эзотерика Новая книга «Прикосновение. Необычный духовный опыт»

 Новая книга «Прикосновение. Необычный духовный опыт» В издательстве «Золотое сечение» вышла книга А. Мамчица «Прикосновение. Необычный духовный опыт».

ISBN: 978-5-91078-221-5
Серия: Несерийное издание
Издательство: Издательство "Золотое сечение"
Год издания: 2013
Количество страниц: 424
Тираж: 1000
Формат: 60х90/16

Публикуем отрывки из книги

КВАЗАРЫ
– Квазары находятся на самом краю вселенной. Это самые удалённые космические объекты, наблюдаемые с Земли. Они движутся со скоростью близкой к скорости света, и по спектральному анализу их излучения, находящемуся в красной зоне, учёные определили, что они разлетаются – то есть, удаляются от центра. Отсюда следует вывод, что вселенная расширяется.
Ночь. Сухуми. Мне десять лет.
Мы с отцом стоим на берегу Чёрного моря. Тишина. Волны едва слышно шуршат по гладким камням, а над головой бездонная темень южного неба с миллиардами-миллиардами звезд. Отец рассказывает, как устроен космос. Я легко понимаю, о чём он говорит, и спрашиваю:
– А что там дальше? – в полной уверенности, что он знает ответ.
Мне кажется, что ему известны самые-самые загадки мироздания, и сейчас он откроет их мне.
Но отец по-особенному задумчиво отвечает, что этот секрет пока не раскрыт наукой.
– Предполагают, – продолжает он, – что из квазаров образуются все существующие объекты во вселенной. Но ничего определённого, ни об этом, ни о том, что находится по ту сторону, учёные сказать не могут.
Я свободно представляю необъятную бесконечность космоса. Его бескрайние пространства с причудливо закручивающимися гигантскими пылевыми облаками, растянувшимися на сотни световых лет, с разнообразными планетами, созвездиями, галактиками, с загадочными чёрными дырами и смертоносными излучениями.
Воображение без труда преодолевает немыслимые расстояния пустоты, в которых всё это умещается, и легко выкладывает великую мозаику мироздания...
Но квазары..., почему-то именно они…, мысль о них рождает внутри щемящий холодок и завораживающее чувство встречи с чем-то неизвестным. Там, по словам отца, куда мчатся эти загадочные пионеры вселенной, нет ничего из того, к чему мы привыкли, и о чём знаем. Никакими словами невозможно описать то, что находится там. Любые представления о мире становятся ничего не значащей пустышкой.
Квазары… Они первыми ворвутся в неизвестность и узнают великий секрет грандиозного преображения.
От этого захватывает дух, и захлестывают эмоции. Хочется быть там, чтобы видеть всё собственными глазами.
В фантазиях я уношусь в недосягаемые дали, проникая в святая святых сотворения вселенной.
Необыкновенной силы счастье переполняет меня.
Отец стоит рядом.
Я прижимаюсь к нему.
Он кладет руку мне на плечо и плотнее прижимает меня.
Создаётся впечатление, что мы вместе как квазары несёмся в полную тайн и загадок бесконечность… Вдвоём… и больше никого.
Мне кажется, так будет всегда.

ПРИКОСНОВЕНИЕ
ЧАСТЬ I

1
Прошло 34 года.
Я установил видеокамеру на перила моста так, чтобы хорошо было видно то место, откуда буду прыгать. Под ней на скотч я прикрепил конверт с письмом, в котором объяснял причину своего поступка. Мне не хотелось, чтобы у кого-нибудь возникли неприятности или чувство вины из-за моего решения расстаться с жизнью.
Погода оставляла желать лучшего. Мелкие водяные пары в отсутствии ветра, то зависали в воздухе плотным туманом, то начинали едва заметно моросить, образуя на дороге и окружающих предметах блестящую водяную плёнку.
Всепроникающая сырость, забираясь под одежду, заставляет тело невольно ёжиться от неуютной промозглости.
«Пришла весна», – саркастично замечаю я про себя.
Непрерывный поток машин с зажжёнными фарами безразлично проносится мимо. Надрывный рык моторов, сливаясь с шуршанием шин по мокрому асфальту, передаёт нетерпеливое настроение своих хозяев.
«Куда спешат все эти люди, никого не видя и не слыша? – подумал я, – вот днём здесь, несомненно, была бы пробка, и меня бы обязательно заметили. Но сейчас, в четыре часа утра, проезжая по Крымскому мосту на скорости 80 км в час, в отблесках фар вряд ли кто разглядит человека, стоящего у обочины».
Небо заволокло низкими тучами. Подсвечиваемое снизу огнями ночного города, оно кажется огроменной тяжеловесной плитой, с угрозой нависшей над домами. Ни луны, ни звёзд не видно.
В голове промелькнула фантазия, что «вот бы сейчас всему этому многотоннию свалиться и разом покончить с мелочной суетой ничего не подозревающих людишек».
Проверив наводку объектива и включив камеру, я стал перелезать через широкие перила.
Гладкая металлическая поверхность оказалась настолько отполированной, что пришлось сильно постараться, чтобы не соскользнуть вниз раньше времени.
Перекинув тело и нащупав мысочками каменный выступ, я почувствовал странные изменения в окружающем пространстве.
Первое, что бросилось в глаза, это необычная серая непроницаемость воздуха, в густой насыщенности которого увязал искусственный свет ламп, не проникая дальше отведённых ему пределов.
Второе, что звуки по другую сторону моста слышатся отдалённей и глуше. Словно между проезжей и заперильной частями моста действовала невидимая шумовая завеса.
Незаметно она переместилась внутрь меня. Мысли в голове поутихли, а потом и вовсе растворились в пришедшем беззвучии. Необычное спокойствие охватило тело, отодвинув на второй план привычную действительность.
Внизу мутная чёрная река не торопясь несла свои тяжёлые воды. Под подёрнутой мелкой рябью тёмной поверхностью чувствовалась природная мощь и отрешённость бегущего потока.
Я видел причал, каменный берег, фонарные столбы, соединённые проводами, дома, голые деревья, но всё это казалось таким далёким и неправдоподобным, что напоминало хорошо выполненные декорации к фильму, за которыми на самом деле ничего нет.
И в этом отдалении от суетного мира необъяснимым образом вдруг почувствовалось чьё-то стороннее присутствие.
Создалось впечатление, что кто-то наблюдает за мной со стороны, но не вмешивается.
Я непроизвольно огляделся.
Машины, металлические конструкции моста, мелкие брызги от колёс и отблески фар на мокром асфальте: всё было по-прежнему прозаично и буднично. Но пристальное внимание невидимого наблюдателя продолжало чувствоваться.

В его присутствии не ощущалось ни скрытого интереса, ни желания. Он был нейтрален к происходящему. Ему было всё равно, свершится нечто или нет. Но за внешней отрешённостью, чувствовалось, что всё происходящее находится в его непосредственном ведении.
В какой-то момент показалось, что вместе с опустившейся тишиной он проник внутрь меня и знает, что я переживаю.
Высота и незащищённость манили неизвестностью последствий. Сдаваясь им, мышцы теряли тонус, превращаясь в тёплую, рыхлую вату, которая поднимаясь снизу по ногам, вскоре проникла и в туловище.
Тело и конечности бессильно обмякли. Зато биение сердца стало намного слышнее. Гулкие и частые удары, сотрясая грудь, волнами уходили в пустоту окружающего пространства, возвещая о приближении чего-то необратимого.
Сторонний наблюдатель по-прежнему оставался безучастным к происходящему, но его присутствие стало намного ощутимей. Он словно приблизился и уже в упор смотрел на меня и на то, что я собираюсь делать.
Невольно я вновь поискал его глазами, но взгляд уже не цеплялся за предметы, а, сменив фокус и измерение, беспрепятственно блуждал сквозь них.
И в этой неопределённости тот, кто следил за мной, оставаясь невидимым, был уже везде и во всём, что меня окружало. Он был рекой, мостом, небом, воздухом, переполненным угарными газами. Он находился внутри меня и снаружи. Он был сутью всех предметов, но не был ими.
Мой последний шаг для него решительно ничего не значил, потому что это не он, а я шёл к нему.
Решив, что полечу задом, я развернулся спиной к реке.
Почему-то казалось, что так удобнее.
Закрыв глаза, я представил небо, под которым мы стояли с отцом в Сухуми… Пространство раздвинулось, готовое проглотить меня без остатка…

2
– Смотри-ка, попрыгунчик!– внезапный хриплый насмехающийся голос заставил тело вздрогнуть.
Слева от меня рядом с местом, где была укреплена камера, стояли два бомжа. Появившись из ниоткуда, эти бездомные бродяги вели себя вполне по-свойски. Не успел я осмыслить происходящее, как один из них уже теребил в руках конверт с моим поясняющим письмом.
Комично вертя и подставляя его под свет фонаря, он всячески пытался разглядеть, что спрятано внутри.
Другой, под стать первому, схватив «соньку», крутил ею по своему желанию, наводя, то на друга, то на меня.
Потом, явно придуриваясь, он вплотную приблизил объектив к лицу, и стал делать вид, что пытается заглянуть внутрь камеры, чтобы узнать, откуда берётся изображение.
– Положи! – возмущённо выкрикнул я, и вместе с этим воплем как по команде вернулись все шумы неспящего города.
Режущая трескотня, включённых на полную мощность звуков, похожая на тысячи бешено движущихся телетайпных лент, жуткой болью вонзилась в уши. От неожиданности, непроизвольно закрыв их руками, я потерял равновесие и начал медленно падать.
Безмятежное ощущение невесомого полёта разлилось благодатью по телу, лишив его возможности двигаться. Непередаваемо сладостным было ожидание будущего полёта.
Слабые отголоски борьбы за жизнь ничего не могли поделать с парализованным сознанием, но, открыв глаза, я обнаружил, что по-прежнему стою на краю каменного выступа.
Бродяга с камерой, как ни в чём не бывало, продолжал паясничать перед объективом.
Омерзительно и тошнотворно было видеть, как это никчёмное создание лапает грязными руками с почерневшими ногтями мою «соньку». Гадко было осознавать, что возможно это человекоподобное ничтожество станет единственным свидетелем моего расставания с жизнью, и что оно первым прочитает послание с самыми сокровенными откровениями моей нелёгкой судьбы. Позабыв о собственных намерениях, я уже боялся лишь только за то, что такая нужная запись пропадёт без следа.
Накативший приступ ярости породил желание немедленно расправиться с наглецом, который продолжал себя вести, как бесчувственный, законченный идиот.
Но нас разделяли перила моста. Я сделал решительное движение, чтобы преодолеть эту преграду и поставить на место зарвавшегося хама. Но не тут-то было.
Оказалось, что я по-прежнему стою, зажав уши руками, и вишу всем телом над водной гладью. Единственное, что меня удерживало от падения, была крепко вцепившаяся в полы моей куртки рука другого бомжа, вертевшего до этого конверт.
От недавнего раздражения не осталось и следа. Я судорожно вцепился пальцами в металлические перила, но перелезть через них по-прежнему был не в силах.
Неожиданное понимание, что секунду назад могло произойти непоправимое, наполнило тело парализующим страхом. Руки и ноги отказывались выполнять команды, а нарастающая нервозность, граничащая с истерией, грозила довести моё положение очень быстро до того, что я свалюсь без сил от перенапряжения.
Находясь в столь плачевном положении, взглядом я встретился с глазами бомжа, который удерживал меня. Они излучали какое-то полушутливое спокойствие, которое не было насмешкой, но ясно говорило о том, что вариант моего падения с моста для него полностью исключён, и он ни при каких обстоятельствах не позволит мне сорваться.
– Не торопись, – сказал бродяга и принялся помогать перебираться мне на безопасную территорию.
Я закопошился, делая неловкие потуги. Не расслабляя хватки, бомж продолжал удерживать меня. В конце концов, его уверенность передалась мне и, успокоившись, насколько это было возможным, преодолевая немощь, я медленно перевалился через широченные узорные заграждения.
Испытывая невероятное облегчение, я был переполнен чувством нескончаемой благодарности к своему спасителю, которая, в итоге, вылилась в крепкие объятия по другую сторону перил.
Всё это время, не обращая внимания на затрачиваемые нами усилия, бомж с камерой продолжал снимать. Ничуточки не сомневаясь, что его друг справится, он, изображая поведение заправского оператора, то приседал, то задирал камеру вверх, то обегал нас со стороны, ежесекундно меняя ракурс для того, чтобы запечатлеть сцену спасения во всей красе
При этом, не забывая вставлять едкие шуточки, он неустанно советовал нам, как лучше поступить, буквально на мгновение опережая наши собственные действия. И хотя было ясно, что и без его глупых комментариев мы бы сделали то же самое, всё выглядело так, будто без него мы бы не справились.
Теперь, когда всё было позади, вконец измождённый, я испытывал необъяснимое родство и с ним. Но не в силах оторваться от своего непосредственного спасителя, за происходящим паясничеством наблюдал, исключительно водя глазами.
Дав мне время отдышаться, мой спаситель легонько подтолкнул меня, и мы пошли, не размыкая объятий, по тротуару прочь от всего этого кошмара.
Покинув злополучный мост, мы свернули в закоулки, прилегающие к набережной. Через какое-то время бомжи остановились у небольшой железной двери в каменной стене. Шедший со мной порылся в кармане и, достав длинный увесистый ключ, открыл её.
Я подумал, что их пристанище прямо за дверью, но ошибся. Закрыв за собой на несколько оборотов замок, мой новоиспечённый друг достал фонарик, и мы тронулись по тёплым подвальным коридорам. С грохотом поднимаясь и спускаясь по наваренным дребезжащим металлическим лестницам, мы преодолели ещё несколько незапертых дверей.
Раза два меня посетило смутное опасение: а куда это мы идём? Но безразличие к происходящему, окутавшее всё мои чувства с момента, когда я перелез обратно на мост, не позволило мнительным мыслям перерасти в настоящий страх. Эмоциональных и физических сил хватало лишь на то, чтобы тупо следовать за своими провожатыми.
Не имея ни малейшего представления где нахожусь, я испытывал необъяснимое доверие к подобравшим меня бродягам, а, глядя на их поведение, был в полной уверенности, что они знают, что делают. Чутьё подсказывало, что ничего плохого не произойдёт.

3
Путешествие по тёмным лабиринтам длилось недолго. Вскоре за одной из дверей мы оказались в помещении, где горел свет и сидели люди. Непрозрачный абажур создавал в комнате полумрак, не позволяя точно разглядеть, сколько в ней человек.
Специфический запах дыма, будто кто-то курил марихуану, ударил в нос. Оглядевшись, я заметил сизый дымок и огоньки тлеющих восточных благовоний. К их ароматам примешивался дух готовящейся пищи.
– Михалыч! – с порога обратился мой провожатый к кому-то из присутствующих, – принимай жмурика.
В ответ на бестактный по отношению ко мне призыв, от дальней стены, где шипела на плитке еда, в нашу сторону повернулся человек. Он был облачен в длинную робу, цвет которой был нераспознаваем в тусклом полумраке комнаты и, при сложившихся обстоятельствах, мало чем отличался от собственной тени на кирпичной кладке.
Силясь разглядеть его лицо, я не мог точно определить, куда направить взгляд. К тому же, чтобы меня было лучше видно, мой провожатый светил фонариком мне прямо в лицо, и это создавало глазам дополнительные трудности.
– Откуда «груз двести»? – пытаясь казаться заинтересованной, спросила тень.
– С Крымки, – хором ответили бомжи.
– Да он не простой – с приданым, – указывая на камеру, продолжил тот, который снимал.
– Хотел всё совершить с особым цинизмом, – прищёлкнув языком, безадресно пожурил Михалыч.
Его жест был настолько располагающим, что мне показалось, будто мы знакомы сто лет.
– С особым, с особым, – подхватил шутку один из бомжей, – под шорох киноленты и трескотню проектора.
– Оскароносец, не меньше, – вставил другой.
Михалыч продолжал изучать меня из темноты. Я чувствовал, как невидимое щупальце его внимания, неопредёленно блуждая по одному ему известному контуру, сканирует меня сверху донизу, вызывая в теле неприятно-стыдливое чувство обнажённости.
Решив, что знакомство состоялось, хозяин, плавно помахивая поварёшкой, сделал пару шагов нам на встречу. Фонарик в руках моего провожатого дернулся и бегло осветил его фигуру.
Судя по тому, что я успел заметить, мы были ровесниками.
Второе наблюдение касалось одежды. То, что вначале я принял за робу, на самом деле было свитером.
Что же касается поведения моего нового знакомого, оно оставалось неопределённо загадочным. Одновременно он выглядел и суетливым и собранным, рассеянным и целеустремлённым. Вокруг него создавался необъяснимый пространственный объём, совмещающий бесконечность и завершённость.
Пытаясь проследить за движениями того, кого бомжи уважительно называли Михалычем, я невольно совершил лёгкое круговое движение головой и в тот же миг боковым зрением увидел, как стены подвала плавно передёрнуло, словно они были сделаны из гибкого пластика, по которому пустили волну. Наблюдение было настолько мимолётным, что не поддавалось осмыслению, и я решил, что это либо эффект от чьей-то тени, то ли обман зрения, вызванный освещением комнаты.
В следующее мгновение Михалыч вернулся к плите и, подняв большую кастрюлю, сказал:
– Садитесь, будем есть.
Мои спасители дружно засуетились. На низком столике появилась пластиковая посуда и одноразовые салфетки.
Кастрюля с едой встала по центру стола. Следом за ней появилась ещё одна – поменьше, со свеженарезанным овощным салатом, сдобренным густо пахнущим подсолнечным маслом.
Не задавая лишних вопросов, перед моим носом поставили тарелку с содержимым обеих кастрюль.
Смущённый столь беспардонным гостеприимством, я с недоверием понюхал предложенное угощение.
Пахло вкусно. Но мои сомнения не рассеялись. То, в каких условиях была приготовлена пища, мягко говоря, вызывало вполне обоснованные опасения в её пригодности к еде.
– Вы поглядите, он брезгует, – уловил мои колебания бомж с камерой.
Оказалось, он продолжал снимать и за столом.
От Михалыча тоже не ускользнуло моё недоверчивое отношение. Он прекратил раздачу и с любопытством стал наблюдать за моей обонятельной дегустацией. Из вежливости я зачерпнул содержимое тарелки на пластиковую ложку и поднёс ко рту, пытаясь незаметно для окружающих принюхаться.
Пахло по-прежнему вкусно.
– Гнушаешься? Боишься отравиться? – одновременно спрашивая и утверждая, обратился ко мне Михалыч.
– Час назад ты готов был расстаться с жизнью, а теперь беспокоишься по поводу каких-то микробов.
Меткое замечание попало в точку.
Я молчал, понимая, что моё поведение мало того, что выглядит абсурдно и нелогично, но по отношению к тем, кто меня спас, ещё и оскорбительно. Мне не хотелось обижать их, и чтобы хоть как-то сгладить неловкость ситуации и оправдать свои действия, я решил сделать вид, что не хочу есть, думая, что таким образом удастся выкрутиться из щекотливой ситуации.
Рассуждая так, я даже несколько приободрился, но, похоже, мои уловки не подействовали на Михалыча, и, не обращая внимания на них, он продолжал говорить:
– Ты хотел лишиться жизни. Ты её лишился. Теперь всё, что осталось, принадлежит мне. Ты целиком и полностью мой. Всё волнения и сомнения остались по другую сторону моста. Ешь!
И хотя тембр его голоса не повысился ни на йоту, последние слова были произнесены так, что тарелка сама подпрыгнула у меня в руках.
Это было непостижимо, но мне снова показалось, что стены отреагировали на происходящее.
Внутри меня что-то съёжилось.
«Что за шутки, – подумал я, – рабство какое-то».
… а необычный повар, как ни в чём не бывало, продолжал раскладывать содержимое кастрюль.
Пока он это делал, от стены отделилась чья-то тень. На этот раз это был человек. И, когда пятая тарелка была наполнена, к трапезе присоединилась девушка.

4
Её появление стало для меня полной неожиданностью. Бомжи, грязный подвал – всё это как-то само по себе уже не вязалось с присутствием молодой особы.
Когда она ещё только подходила к столу, как мужчина я отметил необычайную грацию и раскованность её движений. Полумрак комнаты не скрывал, а, наоборот, подчёркивал изящность и стать её сильного тела. Но когда она вышла на свет, я был сражён наповал.
Изо всех сил пытаясь соблюдать нормы приличия, я еле сдерживался, чтобы не пялиться в упор на молодую спутницу бомжей. Такой красоты я не видел никогда.
Если бы кто-то попытался меня убедить, что боги отпустили свою дочь на землю, и она сейчас рядом со мной, то я бы ни капли не усомнился. Казалось, что прелесть женщин всего мира воплотилась в ней.
Тонкими чертами лица и большими, выразительными глазами она чем-то напоминала индианку. В то же время, в ней было что-то и арабское. По крайней мере, паранджа была бы ей к лицу. Если бы она заговорила на итальянском, я бы ни чуточки не усомнился в её сицилийском происхождении, но если бы её представили, как коренную жительницу Америки, то и с этим не стал бы спорить.
Пока я гадал, кем бы она была на самом деле, и как её занесло в компанию бездомных бродяг, девушка взяла из рук Михалыча предназначенную ей порцию съестного и подсела за общий стол.
Больше в комнате никого не было. Все остальные тени принадлежали диванам, подушкам и прочей утвари. И хотя они не были людскими, но подсвечиваемые тусклыми отблесками от лампы, вместе с неровностями стен и потолка, вносили свою долю загадочного мистицизма в интерьер помещения, создавая в нём ощущение живого, дышащего пространства.
Несколько приободрившись при появлении девушки, я вернулся мыслями к еде и после первой ложки, почувствовав, что голоден как никогда, набросился на съестное, позабыв о пресловутой гигиене.
Точно зная моё состояние, Михалыч, не произнося ни звука, навалил мне в опустевшую тарелку добавки, а потом ещё.
Пока я уплетал за обе щеки, мои спасители наперебой рассказывали о своевременно прерванной ими попытке планируемого суицида. Каждый делал это на свой лад, но в любой интерпретации события минувшей ночи выглядели как сплошной фарс. В своих фантазиях бомжи дошли до такого абсурда, что стали называть меня «московской Мери Поппинс», обучающей воспитанников джампингу с зонтиком с моста.
– А где зонтик? – спрашивали они, глядя в упор друг на друга, и хором рот в рот сами же и отвечали, – забыла, – после чего вновь входили в состояние безудержного веселья.
Мне казалось, что некоторые вещи были чересчур, и меня это не то что не забавляло, а, наоборот, задевало. Быть объектом для шуток в незнакомой компании, да ещё на глазах понравившейся девушки, никак не входило в мои планы, но судя по реакции слушателей, такое поведение в доме приветствовалось. При всём при этом, если Михалыч был вдумчиво сосредоточен, только изредка улыбаясь удачной шутке и всё больше поглядывая за моими реакциями на происходящее, то девушка заливалась от души.
На фоне такой реакции мне тоже не хотелось быть хмурым занудой. Стараясь скрыть недовольство и эмоциональное истощение от пережитых событий, я, наверное, переусердствовал, и усталость переросла в сверхвозбуждение, которое случается у детей, когда, перегуляв, они уже с трудом укладываются в постель, не в силах сдержать болезненной активности. Ущемлённое достоинство заставляло по инерции хорохориться, но сам я уже мало что соображал.
Покончив с содержимым тарелок и вдоволь насладившись рассказом о ночном происшествии, мои спасители разом, без сантиментов завалились спать в противоположных углах комнаты, которая оказалась значительно больше, чем представлялась до этого.
Михалыч убрал остатки пищи и вытер со стола оставшиеся кое-где разводы от тарелок. Девушка, вопреки моим ожиданиям, не стала помогать ему, оставаясь безучастной к, казалось бы, исконно женским обязанностям.
Краем глаза я заметил, как хозяин поставил на плиту чайник.
В очередной раз, возвращаясь к столу, он принёс три кружки вкусно пахнущего напитка. На мой вопрос, что это, он ответил довольно буднично, что это отборный китайский чай, собранный в определённое время в определённом месте в горах Поднебесной.
Не подавая виду, про себя я ухмыльнулся: «Ну-ну, мол, ври дальше». Но чай и на самом деле был необыкновенно вкусный.
Оставшись без двух моих спасителей, мы продолжали болтать, в общем-то, ни о чём. Не интересуясь моей попыткой самоубийства и тем, как я к этому пришёл, Михалыч расспрашивал всё больше на отвлечённые темы, не затрагивающие анкетные данные. Он словно прощупывал какие-то непонятные пути во мне, лежащие между избитыми фактами биографии, по особому заостряя своё внимание на подробностях личных переживаний.
Узнав, что я мастер спорта СССР, он со своей стороны вспомнил, что сам когда-то занимался единоборствами и брал места на первенстве России. Далее я узнал, что он окончил университет Дружбы народов с красным дипломом, был женат, какое-то время работал по специальности.
Трепались мы и на другие темы. И всякий раз хозяин подземелья вёл себя необыкновенно открыто и естественно, без пафоса и какого-либо хвастовства. Он не бахвалился и не грузил личными успехами, хотя выглядели они довольно-таки впечатляюще.
Девушка в течение всего разговора не проронила ни слова, но выглядела не менее заинтересованной, чем её друг.
Зная их от силы часа полтора, я чувствовал себя необыкновенно легко и непринуждённо.
В какой-то момент я заподозрил, что, может быть, это такая хитрая манера ведения диалога со стороны моих визави: прикидываться простачками, чтобы получше и побольше узнать о человеке.
Подумав так, я начал усиленно, насколько это было возможно в моём состоянии, присматриваться к собеседникам, но на протяжении всего разговора так и не уловил ни нотки фальши в их поведении. Напротив, открытость и неназойливость бомжей, вкупе с отсутствием во мне сковывающего напряжения, всё больше и больше располагали к ним.
Мои силы поддерживал и непрошедший интерес к девушке. То и дело, поглядывая в её сторону, я пытался уловить хоть какую-то ответную реакцию. Но, не произнеся за вечер и пары фраз, она по-прежнему оставалась безмолвной, предпочитая слушать.
Нас не представили должным образом, и, находясь уже достаточно долгое время в обществе бездомных, я так ни разу и не услышал её имени.
Заметил я и то, что Михалычу невероятным образом удавалось общаться с нею, не прибегая к помощи слов. Она отвечала ему тем же. Они реагировали на едва заметные жесты друг друга, но в большинстве случаев казалось, что без труда читают и угадывают неозвученные мысли, каким-то особым, наработанным чутьём.
Узнав, что у Михалыча имеются ещё и научные труды, я не выдержал и, не соблюдая рамки общепринятых приличий, поинтересовался, как он умудрился, имея такой багаж за спиной, оказаться в положении бездомного бродяги.
По моим меркам такой образ жизни являлся самой, что ни на есть, низшей ступенью человеческого существования, которую и жизнью-то назвать можно было с большой натяжкой.
– Кто бы говорил, – послышался из угла голос одного из моих провожатых.
Оказалось, что всё это время ни тот, ни другой не спали, а внимательно слушали наш застольный трёп и только по причинам собственной усталости и лени не вмешивались в беседу.
– Кто-то, не давеча как несколько часов назад, хотел расстаться с жизнью, – продолжал мой спаситель из темноты, – какая же она должна была быть у него, чтобы он решил с нею покончить.
Удар пришёлся в самое яблочко, поставив меня в тупик.
– А что вы хотели, – неожиданно за меня вступился Михалыч, – по статистике в странах с высоким уровнем жизни самый высокий процент суицидов. И лидирует в этом списке ни кто иная, как благополучная Швейцария.
– Я что, проснулся в Европе? – послышалось из другого угла комнаты, и для того, чтобы удостовериться в этом, оппонент главного бомжа демонстративно поднял голову, чтобы оглядеться.
Все посмеялись.
В этот момент в дверь постучали. Девушка пошла открывать. Пришедший, не входя в комнату и не здороваясь, с порога обратился к хозяину:
– Машина готова.
В углах комнаты послышалось активное движение, как будто там только и ждали команды «на выход». Через считанные секунды оба мои спасителя стояли у двери.

5
Моя усталость к тому времени достигла стадии, когда мозг начал самопроизвольно отключаться, и сознание периодически погружалось в область поверхностного, бредоподобного сна. В этом состоянии я ещё мог следить за происходящим, но без какого-либо осмысления.
Михалыч, порывшись у стены в куче белья, протянул мне какие-то шмотки и предложил переодеться.
– А то ты будешь выглядеть среди нас свадебным генералом, – пояснил он.
Несмотря на невменяемость, я понимал, что он мне льстит. Моя промокшая, замаранная одежда, потеряв и форму, и цвет, была в плачевном состоянии, и её было лучше поменять.
Тем не менее, я крайне осторожно взял предложенные обноски и предусмотрительно обнюхал их.
Пахло постиранным бельём.
Увидев мои опасения, один из спасителей заявил, что я напоминаю ему собаку.
– Ну, всё ему надо обнюхать, – не без сарказма высказался он, проводя параллель с моим поведением за столом.
– Может у него фамилия Шариков? – тут же подхватил другой.
– Мы бомжи, а не грязнули, – делая вид, что раздражён и не намерен дискутировать, отрезал Михалыч, – одевайся.
Наверно мои неточные, расфокусированные движения настолько выдавали накопившуюся усталость, что девушка взялась помогать мне с переодеванием.
Снять пришлось буквально всё. Испытывая некоторое колебание по поводу трусов, я притормозил процесс, но, видя, что ни у кого из присутствующих не возникает интереса к моим обнажённым гениталиям, одел нижнее бельё бомжей, по ходу отметив, что в отличие от него, моё собственное отдавало не первой свежестью.
Путаясь ногами в штанинах, я представлял, какую бы реакцию это вызвало у моих друзей, проделай я такое перед ними дома. Но постоянно подкалывающие и насмехающиеся бомжи и ухом не вели. Такое безразличие к оголённому телу было крайне удивительным. Отчасти я даже засомневался, замечают ли они вообще вынужденный стриптиз в моём исполнении.
Девушка была рядом, но и она не обнаружила никакой реакции на обнажёнку. Её больше волновало, чем подпоясать штаны, которые оказались несколько шире моих бедер.
Когда со сборами и переодеваниями было покончено, Михалыч кивком головы предложил выдвигаться.
Выход на свежий воздух придал мне сил, но ненадолго. Не пройдя по улице и ста метров, мы нырнули в метро. На эскалаторе непроизвольные отключения сознания возобновились. А пока мы ехали в переполненном поезде, разум и вовсе перешёл на автономный режим работы, выдавая вне зависимости от моих желаний, явь за сон и наоборот. То мне чудилось, что я в ночном клубе, то в сказочном лесу, то в шикарном аэробусе лечу в Таиланд. Дошло до того, что даже когда глаза были открыты, восприятие продолжало рисовать причудливые картины фантазируемой реальности, заставляя органы чувств верить в них. Когда же временами я приходил в себя, то всё вокруг казалось игрушечным и неправдоподобным, но одновременно очень родным и знакомым.
Когда освободилось место на скамейке, девушка, видя, как я болтаюсь, едва держась за поручень, без промедлений усадила меня.
По моим неадекватным наблюдениям мы приехали на одну из окраин столицы. Ничего точнее ни о времени, ни о месте нашего расположении я сказать не мог. Единственным неоспоримым фактом было то, что когда мы вышли из подземки, на улице уже рассвело.
Ожидающей нас машиной оказался грузовой «КАМАЗ», стоящий с включённым двигателем в пятидесяти метрах от автобусных остановок.
Забираясь в кабину, я отметил, что один из двух моих спасителей отсутствует. Покинул ли он нас по дороге или вообще остался дома, я не помнил, но тот, который снимал на камеру, был рядом и продолжал увлечённо документировать каждый наш шаг на видеоплёнку.
Пока шла погрузка и раздача Михалычем ценных указаний, мне удалось более внимательно разглядеть бомжа, приведшего нас к машине.
Это был человек с ярко выраженным восточным типом лица, которых так много на российских рынках. Я подумал, что возможно он держит палатку или торговую точку с фруктами и овощами где-нибудь в районе северного Бутово. Отсюда объяснялись и завязки с водилами. Отсутствие в его речи акцента говорило о том, что либо он давно живёт в Москве, либо вообще родился здесь.
Заботливо помогая нам загрузиться в кабину, сам он остался снаружи, а когда фура тронулась, как истинный провожающий, долго махал на прощание рукой.
Изнутри ему никто не ответил. Мне показалось, что рассевшись по местам, про него за ненадобностью позабыли.
«Ему должно быть обидно?» – подумал я и, извиняясь за всю компанию, помахал в ответ.
Настроение у моих спутников было приподнятым. Машина ещё не тронулась, а они как дети прильнули к стёклам окон и в радостном возбуждении, наперебой принялись рассказывать друг другу, кто что видит.
Я хотел было последовать их примеру, но после того, как грузовик два раза плавно качнуло на кочке, вырубился, как перегоревшая лампочка: мгновенно и безвозвратно.

6
Дороги для меня не существовало. Представления о том, сколько времени я провёл в невменяемом состоянии, тоже не было. Несколько раз я приходил в себя, но убаюкивающее раскачивание рессор и равномерный рокот мотора неизменно погружали меня обратно в сон.
Оставалось загадкой и то, как я оказался в новом жилище: то ли меня принесли, то ли ещё как.
Но одно было абсолютно точно: о моём самочувствии и сне заботились вполне ответственно, потому что, в конце концов, я обнаружил себя уложенным на что-то очень мягкое, с чего подняться не было сил, с подушкой под головой и укрытым мягким пледом. Сладость уютного расслабления не способствовала быстрому пробуждению, так что даже позывы в туалет не могли заставить меня пошевелиться.
Действительность плыла как в тумане, вызывая сомнения в реальности происходящего вокруг. Но проверить подлинность видений не было сил. Упиваясь обездвиженностью, я ждал, пока обволакивающая дремота вновь одолеет меня и погрузит в себя без остатка.
Изредка открывая глаза, в полусне я фиксировал отдельные события, происходящие во внешнем мире, но при этом моё состояние и положение мало менялись.
Помню сидящего ко мне полубоком на кресле Михалыча, а напротив него привлекательную особу. Не ту, которую я видел до этого, но тоже очень-очень красивую.
Силуэт первой маячил за спиной главного бомжа, а вокруг расположилась группа незнакомых людей, лиц которых я не разглядел.
Пару раз промелькнул один из моих спасителей, но всё моё проснувшееся внимание было приковано к девушкам.
Несколько раз, переведя взгляд с одной на другую, я отметил их сходство и притягательную силу внутреннего магнетизма, говорившую о сильном, целеустремлённом характере.
– Это не любовь, Лена, – говорил Михалыч, обращаясь к незнакомой посетительнице, – то, что обычно называют любовью, включая её самые сильные проявления, это страсти…, страсти, вызванные привязанностями. Это только жалкая тень любви, но не любовь.
Главный бомж перевёл взгляд на притихшую аудиторию и продолжил, обращаясь уже ко всем присутствующим.
– Любовь – это состояние. Состояние целостности, не раздвоенности. Любовь ничего не выделяет. Если она есть, то всё пространство и предметы наполняются ею без остатка, до самых краёв… в физике принято считать, что если в уравнении или функции появляется бесконечность, то решение считается неверным, нелогичным. Но Любовь – это бесконечность, и она нелогична.
– Ты хочешь сказать, что когда мы любим, «Любим» с большой буквы, то нам всё равно кого Любить? – задал вопрос кто-то из присутствующих.
– Конечно, – с энтузиазмом отозвался Михалыч, будто нашёл долгожданное понимание, – беда в том, что человек не способен долго находиться в состоянии Любви. Практически его переживание Любви длится считанные мгновения, а всё остальное время он занят тем, чему его научили…
Моё пограничное состояние перешло в область бессознательного полусна, отключив восприятие. На какое-то мгновение я потерял связь с действительностью, но когда вернулся в неустойчивое бодрствование, продолжил слушать объяснен


Категория: Эзотерика